Герман Красильников: «Диверсанты были частыми «гостями» на нашей железке...»
Многое за свои годы повидал почетный гражданин Руднянского района Смоленщины, бывший директор местного молочно-консервного комбината (40 лет во главе предприятия!) минчанин Герман Красильников. Сколько людей и событий прошло перед глазами... У него в подчинении был знаменитый разведчик Михаил Егоров, водрузивший Знамя Победы над Рейхстагом. Навсегда запечатлелись советские времена, когда комбинат был отмечен орденом Ленина, переходящим Красным знаменем. Преодолеть все и вся помогла закалка, полученная в годы войны: в 1943–1944 годах Герман Иванович состоял в отряде ястребков города Харовска (Вологодская область РСФСР).
— Герман Иванович, после войны вы служили в авиации и только потом попали в пищевую промышленность. Военную службу пред определила война?
— Многое повлияло. Мой отец, многие годы отдавший правоохранительным органам, до милицейских погон носил армейские — с вензелем Николая II! Папу призвали в лейб-гвардии Егерский полк (туда отбирали лучших), он воевал на фронтах Первой мировой, имел Георгиевские кресты. Служил с Гражданской в уголовном розыске, возглавлял в Великую Отечественную спецгруппу контрразведки, трудился начальником городского отдела милиции... Да и время было очень непростое — настраивало на военный лад. Приближение войны чувствовали даже дети! По радиоприемнику-«сковороде» (назван за круглую форму и черный цвет. — Авт.) рассказывали тревожное: итальянцы в Эфиопии бушуют, в Испании Франко идет на Мадрид... Военная подготовка в СССР была на уровне: я посещал стрелковый кружок.
— Предвоенное детство выдалось довольно коротким... Какой запомнилась жизнь до 22 июня 1941‐го?
— Семья была работящая: оба родителя вышли из патриархальных крестьянских семей. Жили мы в собственном маленьком деревянном домике с приусадебным участком. Не бедствовали, питались, одевались-обувались не хуже других. Предметов роскоши по детским понятиям той поры — велосипеда, ручных часов — у меня не было. Отец, носивший в петлице синей форменки один «ромб» (старший милиционер. — Авт.), вечно пропадал на службе, мать много трудилась...
— Тот самый день — 22 июня 1941‐го — помните?
— Да, конечно: мне десять лет, пятый класс... Объявили в школе по радио о нападении. Подумали: это ненадолго, финнов победили быстро — и с немцами скоро управимся. Но уже поздним летом до Вологодчины стали долетать немецкие бомбардировщики — бомбить железнодорожные пути Архангельск — Москва и Мурманск — Москва. Моя школа была
в полукилометре от станции, помню, после очередного налета мы побежали на поиски: может, найдем что вкусное в разбомбленных составах? Там было сплошное месиво — вагоны, паровозы разбросало на щепки, грузы сгорели дотла! За самовольство нас показательно наказали — даже мать в школу вызывали.
— Как скоро Харовск изменил мирный облик на военный?
— Достаточно быстро. По январь 1942‐го из Ленинграда вывозили население. Надо было защищать составы от бомбежки: появились подразделения зенитчиков, прожектористов... Бывало, приедет поезд, в грузовых вагонах — людей битком, до половины — уже мертвые. Видел своими глазами: выгружают тела — детей, взрослых — плач, крик стоит, ужас! Так изголодались люди, что часть поселившихся в Харовске назад на берега Невы уже не вернулась — так силен был страх перед пережитым там!
— Как началась ваша жизнь в ястребках?
— В 1943‐м пришел в класс военрук из военкомата — 20‐летний лейтенант
из демобилизованных — и стал набирать ребят в отряд. Мы его слушались, уважали: он служил срочную, был на Советско-финляндской войне, остался без четырех пальцев, хромал... Сам
в форме цвета хаки, на боку, как сейчас помню, кожаный планшет. Стал натаскивать нас в стрельбе из мелкокалиберных винтовок, самоокапывании, преодолении полосы препятствий... На смену ружьям ТОЗ‐1 вскоре пришли винтовки Мосина — длинные, тяжелые — и, наконец, легкие для подростка карабины. Уже в 1944‐м я имел специальность «подносчик патронов», был вторым номером расчета — в помощь наводчику пулемета системы Дегтярёва. Таскал сумку с четырьмя дисками-«блинами»: надо было уметь не отставать, ловко подавать новый «блин» для заряжания.
— Как была снаряжена, организована группа содействия истребительным батальонам?
— Нас в отряде было 24 человека: одевались в свое, домашнее, позже получили пилотки, гимнастерки. Военкому приходили сверху приказы, и он, бывало, отряжал несколько человек «на дело»: например, вот ящики — отвезите их на телеге милицейскому отряду. Бывало, приходил к нам в школу со словами: «Завтра утром всем явиться — выступаем». Так начинались наши «командировки», когда мы ходили маршем в деревню, где часть домов была отведена на постой. Жили там по пять человек, грелись на печах, задерживаясь в «лагере» по месяцу, по два. С этой импровизированной базы выходили на задания посложнее — охрана объектов, оцепление. Дежурили по 10–12 часов, сторожили железнодорожные мосты, стрелки, склады. Питались тем, что выделял военкомат, захваченным из дому, чем-то помогали крестьяне... Поначалу отношение к этой деятельности было как к приключению. Школьники говорили: «Эх, пойти бы скорее в «лагерь», надоело арифметику зубрить!».
Однажды, разгромив десант человек в 200, особисты подарили нам за содействие трофеи — электрические фонари, консервы, подсумки...
— Довелось поучаствовать в чем-то серьезном?
— Диверсанты были частыми «гостями» на нашей железке. Десантировалось по нескольку десятков бывших наших военнопленных, но во главе обязательно был немец, кадровый офицер абвера. В основном агенты — из запуганных, принужденных, но водились среди них идейные предатели-перебежчики. Потом десантированная партия распадалась: мелкими отрядами расходились на задания — подрывать мосты через Кубену, Северную Двину. Переправы были важные — по ним в глубь страны шли грузы из портов, принимавших поставки по ленд-лизу. Одну диверсанты взорвали, сделав затор на три дня. Поэтому чем больше было «глаз» и «ушей» — «ястребков», тем больше шансов поднять тревогу вовремя. Когда «засланных казачков» компетентным органам удавалось выследить, нас привлекали к оцеплению.
— Получалось?
— Тех, кто взорвал мост, схватили. Мы стояли в оцеплении, контролируя определенную площадь, и вот видим — контрразведчики ведут пойманных. С виду обычные красноармейцы, а оружие, взрывчатку, снаряжение за ними тащат немецкие. Поначалу они использовали все трофейное, советское, затем перешли на свое. Однако были исключения. Помню, несет капитан-особист охотничьи ружья вроде нашей «тулки» да нахваливает: баллистика у них, как у заправской боевой винтовки, а с виду гражданские! После этого случая контрразведчики лишь раз прозевали диверсию у Коноши (узловая станция в Архангельской области), стоившую нашим транспортникам двух дней задержки грузов. Больше осечек не было. Хотя у нас были и свои отечественные аналоги, мы не отказались. Добыча!
— И постепенно мальчишеское отношение к вашим обязанностям поменялось на более серьезное...
— Однажды парня из отряда ястребков соседней школы, стоявшего в оцеплении, подстрелили, а другой подорвался на мине. Оба погибли. Тогда поняли: всякое может случиться —
и подтянулись, стали ответственнее. В нашем отряде боевых потерь не было — лишь один мальчик умер по болезни. Мы, три друга — я, Юра Дементьев и Алексей Смирнов — остались невредимы.
Жизнь школьников в группе протекала довольно дружно, слаженно, хотя не без эксцессов. Однажды трое пацанов‐соседей подрались, не поделив продукты, вспомнив старые обиды. Но испытания, риск все же быстро сплачивали — и больше такого не случалось. Моя служба длилась с 1943 по 1944 год: в 1945‐м рейху стало не до наших глубоких тылов.
Интересно знать
Истребительные формирования (в народе — ястребки) — военизированные добровольческие отряды из лиц, не подлежащих первоочередному призыву. Способствовали общественному порядку, охраняли важные объекты, содействовали милиции, армии и контрразведке. Делились на истребительные батальоны (подчинявшиеся местным отделам НКВД СССР) и группы содействия истребительным батальонам. Последние состояли из школьников и студентов, рабочей молодежи, выполняли второочередные задачи, опираясь на военкоматы и администрацию населенных пунктов.
Уже к концу июля 1941 года в СССР было создано 1755 истребительных батальонов (численностью от 100–200 до 500 человек) и 300 тысяч групп содействия истребительным батальонам
(от 20 до 50 человек). Через них, по некоторым данным, за войну прошло до трех миллионов граждан.
Вероника Данишевская, фото из архива Германа Красильникова и открытых источников
